Стихи казаков-эмигрантов

[Сарматка Танис]

Матери-Отчизне

Посвящаю каждому казаку

Было время - в колыбели
Я лежал твоей.
Надо мною ветры пели
Песни вольных дней.
В небе синем надо мною
Воли царь кружил,
И курган порой ночною
Меня сторожил,
Усыплял невнятный шепот
Камышей речных,
Пробуждал под утро топот
Табунов твоих.
Где-то близко конь игривый,
Что-то чуя, ржал.
И ласкал луч шаловливый
Шашку и кинжал.
Ты, склонившись, мне шептала:
"Будь счастливым, мой...
Многих я уж потеряла,
Взятых злой судьбой.
Знаю, что тебе придется
За меня страдать,
Но, когда слеза прольется,
Вспомни свою мать...
Верю я, что день настанет -
Цепь с меня спадет -
Род казачий весь восстанет
И врага сметет.
Сыном в это вот мгновенье
Ты достойным будь -
Своей матери стремленье
К Воле не забудь..."

...Ночь проходит, луч взметнулся
Засверкала сталь:
Легион сынов проснулся –
Час мечты настал...
С. Чепурной (Франция)

МАТЕРИ

... Посвящаю погибшим в Лиенце

Мама! Я хочу рассказать
Казаков как в Лиенце предали...
Тяжело-тяжело вспоминать
Дело Рузвельто-Черчилльской швали.

Не забыть, не забыть никогда
Как малютку под танк мать бросала,
Как у Дравы-реки у моста
Мать с ребёнком грудным утопала...

Мама! Сколько крови и слёз!..
Там в ужасной, кровавейшей свалке
Старичок-инвалид был насквозь
Весь иссечен английскою палкой.

Хорошо, что не видела ты,
Как зловещие, чёрные флаги
На кровавом на нашем пути
Провожали нас к сталинской плахе.

Мама! Разве это забыть?..
Где же, правда, с извечной любовью?
Разве можно, скажи, им простить
Дело их обагрённое кровью?

Как зверино жесток человек!
Черчилль, Рузвельт! «Великие люди»!
Пусть проклятье из века им в век
За предательский путь их Иудин!

Мама! Вижу там у реки
Труп висит над убитым младенцем...
Режут вены себе казаки
В этом ужасом страшном Лиенце.

Слышишь, мама, отчаянный крик
Вдруг раздался с английской машины:
В сердце болью кровавой проник...
Не забыть мне той страшной картины!

Боже! Какой страшный конец!
Чуть стою на ногах и немею -
На глазах у малютки отец
Перерезал себе бритвой шею.

«Да минует нас чаша сия!»,
На колени ниц пав все молились:
«Спаси Господи люди Твоя!..»,
Но над нами всё также глумились...

Спасся я, но какою ценой?
Для чего, ты, скажи мне, родная,
Отказался вернуться домой
По Отчизне тоскуя, страдая?

И сегодня... как будто опять
Этот ужас Лиенца мне снится...
Этот Рузвельто-Чечилльский ад
Неужели же вновь повторится?..

А.Ф.Крамаровский
Сборник материалов о выдаче казаков
В Лиенце и других местах в 1945 году.
Выпуск 14. Оранжбург, 1956


ЛИЕНЦ

У берега Дравы,
Где буйные травы,
Где столько исхожено мест,
Дождями обмытый,
Стоит позабытый-
Простой покосившийся крест.
Порой только птица
На крест тот садится,
Да ветер усталый кружит-
И плачет без силы
У самой могилы,
Где тихо казачка лежит.
Земля не забыла
О том, что тут было
И помнит на веки веков,
Как страшная сила коварно скосила
Отважную горсть казаков.
Тогда возле танка
Мелькнула кубанка
И кудри под нею до плеч:
«Помилуй нас, Боже», -
Сказала без дрожи, -
«Придётся костьми ныне лечь.
Мы к солнечной цели
Прийти не успели
И чашу до дна изопьём...
Попали в ловушку:
Берут нас на мушку -
Мы все, как герои, умрём.
Стреляйте нам в сердце,
Погибнем в Лиенце.
Казачку прикладом... не сметь!
Скорей лучше в Драву,
Чем к вам на расправу-
В застенок на лютую смерть!
Не так бы проститься...».
Взметнулась, как птица,
И руки-два белых крыла.
В холодную Драву
На вечную славу,
Как будто на праздник пошла...
У берега Дравы,
Где буйные травы,
Где ветер бушует окрест,
Цветами увитый,
Дождями омытый-
Стоит покосившийся крест.

В.Бурдам
Сан-Франциско, июнь 1953 г.
Наше Время №22(127) от 13.06.1953 г.



БОРЦЫ ЗА ВОЛЮ

В Черкасске Старом храм. На нём ржавеют звенья
Тяжёлых, памятных оков.
И режут взор они казачьим поколеньям,
О многом говорят без слов.

О том, кто их принёс к высокой плахе,
О том, как шёл он, не потупив взгляд...
И что ж, - наймит в алеющей рубахе,
Над Волей надругался кат.

Казнён был он. Другие заступили
Борцов за Волю - новый, стройный ряд...
Опять сожгли, опять плоты поплыли,
Над степью вороны царят.

И страшен крик их каркающий, грозный,
Когда клюют они у мертвецов глаза...
Скорей, живей! Пока ещё не поздно,
Спаси, спасись! Забывшийся казак!..

А дальше что? Эх, ноют сердца раны,
На севере в холодных казематах,
В глаза смеялись нашим Атаманам,
Оковами к стене прижатым.

О, этот сказ, он без конца и края,
Он больше стал страницей наших дней
………………………………………….
………………………………………….
Набат, над мёртвыми отцами завывая,
На место их, на бой послал детей!

Константин Поляков Прага, 1930-е годы

[Сарматка Танис]

КАЗАЧЬЯ ЛЕГЕНДА

Давно, страсть давно, ах, и в те времена
Морила, губила, сжигала война.

Несчётные вражьи сходились полки
И шли безудержно до Дону-реки.

Казачья им сила навстречу пошла,
И в схватке неравной в степи полегла.

А враг, нагружённый добром не своим,
Шляхами небитыми тронулся в Крым.

И вышла Наталья, казачая мать,
Ах, сына Степана по Полю искать.

В соседней станице, сожжённой дотла,
Мать мёртвого сына под вязом нашла.

А рядом, сраженный казачьим копьём,
Татарин израненный, с мёртвым конём,

Метался в предсмертной борьбе на траве,
И кровь, ох, на бритой его голове.

Он шепчет чегой-то-су-бер, аль су-бар...
Напиться так просят у них, у татар.

И кинулась мать, чтобы сына обмыть;
Татарина хочет она напоить,

Могилку бы вырыть-да руки дрожат,
И катятся горькие слёзы, как град.

И бредит татарин. И солнышко жжёт.
А ворон-могильщик и кружит, и ждёт.

И кинулась снова казачая мать,
Татарина хочет она приподнять,

Он в латы закован, подбитый орёл,
И ей не под силу. Тяжёл, ох, тяжёл!

Татарскою саблею, слабой рукой,
Мать роет могилку, а слёзы - рекой.

Но дело своё до конца довела,
И сына зарыла, и Отчу прочла.

И снова к татарину: «Боже ты мой.
Никак не поднять - агромадный такой!

Поди, у него-то маманя его
Всё ждёт - не дождётся сынка своего.

Хоть нет его, Стёпушки, Господи, нет,
Нехай очунеется этот Ахмет!

Ох, нету в живых моего казака,
Нехай, хучь татарка, дождётся сынка!»

И хочет татарина вновь приподнять...
И всё это видела Божия Мать.

И кинулась к Богу-Отцу в небесах,
Просила Его со слезами в глазах,

И сбилась... и начала горько рыдать,
И хочет Наталью Ему показать,

Что, сына зарывши в землице сырой,
Татарина поит водой ключевой.

И видит: Господнею волей святой
Поднялся Степан из земли, из сырой,

Подходит к сражённому в битве врагу,
И матери шепчет: «Постой, помогу».

И с матерью вместе Ахмета подняв,
Кладёт на ковёр из лазоревых трав.

Не знает Наталья, казачая мать,
Смеяться ли ей - иль от счастья рыдать:

Господь бесконечных неведомых сил
Степана ей, сына её, воскресил!

Татарин спокойно лежит на траве,
Нет крови на бритой его голове.

Уснул он, спокойно Ахметка уснул,
Вернётся он снова в родимый аул.

Расскажет: в далёкой стране казаков
Сражённых на землю, не мучат врагов.

Дадут и поесть, и напиться дадут,
У них, казаков, там - лежачих не бьют!

А если кто думал - народ их убит,
Напрасно! Господь казаков воскресит.

И в мирном труде, не в кровавом бою,
Державу Казачью построят свою.

П.С. Поляков. “Veni, vidi, vade” (пришел, увидел, прощай). Мюнхен, 1972.


ВОЛЬНЫЙ ДОН!

Гей ! Великий Вольный Дон
Прошлых прожитых веков!
Славой громкой ты гремел,
Страхом был для всех врагов!

Охраняли тебя предки,
Чтили свой Присуд — Закон
И не кланялся соседке
Москве—Славный Вольный Дон!

Долг и право жить на Воле
Защищали Казаки,
Но... настал день: в Диком Поле
Воцарились москали.

Два столетья гнул Дон спину,
Под надзорам москалей.
В том была одна причина:
Нужен им простор степей.

Рухнул трон! И вновь Великий
Дон воскрес с зарей надежд,
И разлился Вольный Тихий
В серебре своих одежд.

Сам, один три целых года
Государством был как встарь,
Но предателям народа
Был милее Дона — царь.

И погибла наша Воля
Под ударом москалей,
Воцарилася неволя
Над просторами степей.

Гей! Родной наш Тихий Дон!
Долго-ль будешь ты терпеть?
Скоро-ль грянет новый гром —
Силу будешь ты иметь.

Гей! Донец! Что? Скоро-ль снова
Будешь биться за него? ...
Твоей жизни Дон — основа ! —
Тебе гибель без него!
И. А. Болдырев , Франция.
журнал Вольный Дон. 1937 г. № 1



ПЕСНЯ

Был красивый, был веселый,
Цвел весной как светлый рай,
А теперь он весь разгромлен —
Наш родимый Донской Край.

Сожжены врагом станицы,
Позатоптаны поля;
Братской кровью и слезами
Залита наша земля.

Разорены наши храмы,
Колокольный замер звон —
Враг проклятый надругался,
Полонив родимый Дон.

И царит кругом страданье,
Голод, холод и нужда,
И заходится от боли
В груди сердце казака.

Там ... виднеются средь поля
Кучки, — холмики могил ...
В них заклятый враг казачий
Бойцов Воли схоронил ...

Но поверь, что возродишься,
Ты, родимый Дон наш, вновь!
Берега твои седые
Оросит вновь вражья кровь!

Заживут, Дон, твои раны !
За Тебя прольем мы кровь!
И к Тебе, Отец родимый,
Донесем свою любовь!

А истории страницы
Сберегут на веки всех
То, как бились мы за Волю,
За Казачество свое.

Будут помнить наши дети
Как страдали их отцы!
Будут знать: за Дон родной, за Волю
Готовы мы на смерть Донцы!...
А. Кравцов.
журнал Вольный Дон. 1937 г. № 1






БЕ3 ШЛЯХА
(Сказ.)
ЧАСТЬ I

1
Далеко уже приосталиси
Те года борьбы с Русью красною,
Но в сердцах у нас все ж осталися
Битвы страшные нитью красною:
Как рвались Донцы на родимый Дон, —
Рать сильнейшую разбивали в прах;
Как под пушек гром, шашек страшный звон —
Думу думали о Донских степях.
Но затих гром битв . . . Корабли ушли,
Унося с собой Волю — вольную.
Горечь — боль обид за кордон несли
Казаки в душе. Жизнь бездомную
Им сулила даль. Никли головы,
Поседевшие от тяжелых дум . . .
И пришли за грань полуголыми:
Не достать шматок из порожних сум.
Море синее — море бурное,
Не один уж труп поглотившее,
Вечно мрачное и угрюмое,
Испокон веков вдаль носившее
Войско малое — духом сильное:
Удалых Донцов рать отважную.
И не раз — не два диво — дивное
Море видело: как ватажную
Стаю соколов рать турецкая
Окружала вдруг дымом пушечным.
Да Донская рать — не немецкая, —
Битва ей была делом шуточным.
И в последний раз море шумное
Караван судов на себе несло . . .
Море синее! Море буйное!
Ты зачем Донцов на беду несло?!
...Под Царьгородом лагеря Донцов,
Сенегальцами окруженные.
В них проходит жизнь удалых бойцов:
Дни холодные, дни голодные.
Не стерпели раз — за оружие
Ночью тёмною посхватилися
И от страху тут чернокожие
Будто в землю все провалилися.
И потом Донцов, словно бешенных,
На скалу Лемнос всех отправили
И держали там как помешанных;
Часть в Совдепию даже сплавили.
Кой — когда Донцам, в виде милости,
Лиру турскую Атаман давал.
И никто не знал страшной подлости,
Что Казну Донцов скоп старшин забрал,
Растранжирили наши денежки —
Пошло по-миру Войско славное ....
Гей, старшины! Гей, мошенники!
Ждет вас смерть за то,— смерть безславная!..

2
"Ой, ты батюшка наш, славный Тихий Дон!
"Ты, кормилец наш, Дон Иванович!
"Про тебя-ль лежит слава добрая,
"Слава добрая, речь хорошая,
"Как бывало, Дон, ты быстёр бежишь,
"Все быстёр бежишь, все чистёхонек.
"А теперь ты, Дон, все мутен течеш —
"Помутился, Дон, сверху — донизу,
"Разсыпаются круты бережки,
"Высыпаются косы желтые".
"Речь возговорил славный Тихий Дон:
— "Уж и как-то мне все мутну не быть? —
испустил своих ясных соколов,
"Ясных соколов — казаков Донских" . . .
Да! Мутен наш Дон! Крови речушки
Пролились в степях; опустел наш Край . . .
Плачут горько все его детушки:
Лаптем русским смят наш Казачий рай.
Тяжело Донцам на родной Земле,
Но не сладко им и в чужом краю.
Всяк старается приманить к себе, —
В свое скопище, в свою партию.
Но крепки Донцы спайкой древнею.
Спайкой прадедов — „чувством стремени";
Атаману лишь они верили:
— „Наших он кровей, роду — племени!"
Но не думалось, не гадалося
Казакам Донским про предательство!
Старшина лишь в ус ухмылялася:
Смысла нет раскрыть надувательство,
От чиновных лиц, им же несть числа,
От предателей и изменников
Уж отбоя нет, а судьба несла
Новых тум — воров, лиходейников.
Уж пожизненным „часовым Донским"
Сам Богаевский об'явил себя
И Казну Донцов холуям своим
Раздарил, раздал, только Русь любя. –
А когда Донцы к своему „отцу"
С просьбой жалостной обращалися,
Атаман писал, что Казна к концу
Подошла: грошей не осталося.
Тут смутилися духом все Донцы:
Войсковой Казны не осталося!
И галдят, шумят с Дона молодцы:
— „Да иде — ш она подевалася?"
Не видать ведь всем, что Правительство
Эти денежки прикарманило.
За такое-то попустительство
Войско к черту-б их всех отправило.
Председатель сам — „сипа" Мельников
Стал банкиром вдруг, купил дом себе. . .
Да не мало ведь их мошенников!
Приготовь, Черкасск, место им в тюрьме ! . .
Обезчещены, обезволены
Казаки — Донцы на родном Дону;
Поограблены, обездолены
Казаки и здесь — во чужом краю.
. . . Ой, ты, горькая наша долюшка!
До каких-же пор будешь ты горька?
Разродимая наша волюшка!
Далеко-ли ты иль уже близка ? . .

3
На Лемносский пляж выводил полки
На „шагистику" командарм "лихой".
Казаки в рядах, как в лесу волки:
—„Пошагал-бы ты на живот пустой!". .
Привезли Донцов и в Болгарию,
Частью в Сербию — на рабочий труд.
И пришлось Донцам кормить братию
Интендантских „крыс", презиравших труд.
И в конце — концов надоело всем
Кормить лодырей с подаяния;
Побросав штабных, по державам всем
Разошлись искать пропитания.
И живут теперь: где станицами,
А где группою, односумами,
Но за то — вольно! живут птицами:
Нет тюремщиков над их думами!
Словно вороны перед битвою,
Над Казачеством вдруг зареяли
Богоносники со молитвою
На устах своих; знать — лелеяли
Все одну мечту: околпачить всех
Казаков Донских, здесь разрозненных.
Да не слушают уговоров тех
Сладко сахарных, но злокозненных.
Знать душа-то их не русацкая,
Коли отклика в ней не слышится;
Вся-то думушка ведь казацкая —
В том Краю, где Дон чуть колышется.
. . . Гей, вы, русские, горе — лапотники,
Испокон веков - богоносные!
Вы — не прошены для нас дяденьки
И для нас давно вы — несносные!
Не теряйте вы лучше времени:
Улещать Донцов, уговаривать.
И не сейте вы злого семени, —
У нас руки есть — повыпалывать!
Ведь не вами то в книгах писано
И не вами то ведь предсказано —
Преподобными в книгах писано
И пророками то предсказано:
Донцы с горцами всю-то Русь пройдут
И останется русских с горсточку, —
Как траву огнем Русь Донцы пожгут. . .
Учинят они вам разверсточку!!
Вам-ли, русские, с Богом мериться?
Вы — извечное ведь убожество! . .
. . . Да! Придет пора нам потешиться —
Произвесть всю Русь во ничтожество! . .

4
Атаманъ Донской и правители,
Вопреки всему, даже совести.
Стали . . . русскими! . . „Благодетели!"
Не понять, знать, им Дона горести !
Все издания атаманские,
Только Русь одну поминаючи, —
Как послания басурманские. . . .
— „Ишь! Живут себе припеваючи!
За Россию все надрываются,
А за Дон родной и помина нет!
Да и здорово ж ошибаются;
До России нам вовсе дела нет!
Кто брехал нам там — на Дону родном?
Против всей Руси кто нас вел одних?
Кто хотел, чтобы мы были под ярмом? . . .
Нет! довольно нам уж спасать чужих!
Скоро наш черед будет властвовать!
Уж покажем мы вам, „радетели",
Как над вольницей нашей царствовать;
Все припомним вам, „благодетели!"
Дальше буйных слов, да лихих угроз
Дело все-таки не продвинулось.
Не боялась уж тех казачьих гроз
Старшина, что в Русь перекинулась.
Лишь в усы себе усмехается;
— „Погалдят чудок — отведут сердца,
Да пойдет опять все по "старому."
Но горячая, знать, душа Донца:
Черезчур пошло все п о с т а р о м у!
Да старинкой-то лишь не царскою
Стало в воздухе вдруг попахивать;
Стали требовать „лаской барскою",
Кулаком под нос стали махивать.
Тем правителей растревожили
И гадюки все подколодные
Зашипели вдруг, заелозили:
— „Самостийники беспардонные!. . .
Всех на мушку взять самостийников,
Всех предателей Руси — матушки!
Заклеймить сейчас всех зачинщиков,
Всех изменников царя — батюшки!,,
И шипят, свистят под колодою! . .
. . . Искра вольная разгорается!
Небо темное уж свободою
Все казачьею озаряется!
П. Крюков
журнал Вольный Дон. 1937 г. № 1

Восток и Запад

Лобные места.
Сибирь. Гулаг. Погосты.
Свято-ленинская русская земля...
А на Западе
лишь жалкие прохвосты —
Кровью выданных
Торгующая тля.
П. С. Поляков

[Сарматка Танис]

Девять гробов.
Посвящается памяти сотника Белобородова и восьми казаков, брошенных вместе с ним живыми в колодец большевиками после первого восстания в станице О… в 1918 г.

За Урупом рекой
У станицы родной
Под горой есть колодец глубокий.
Он холодной водой
Утолял в летний зной
Проходящих по степи широкой.
И табун лошадей,
И отары овец
Напоить пастухи приводили.
И казачий народ,
Там во время работ
В бочках воду оттуда возили…
Было тихо кругом.
Жизнь текла чередом,
Но пришло из России смятенье:
Восемнадцатый год,
С объявленьем свобод,
Казакам всем принес разоренье.
………………………………….
В станице родной
Был мужик там такой:
Леженин по фамильи он звался.
На призывы “свобод”
Он поднял всякий сброд,
В вожаки же он сам записался.
Молодых мужичат
Собрал в красный отряд,
Чтобы всех казаков устрашали…
А чтоб было верней
Для его всех затей,
Казака в комиссары-ж избрали.
И станичник наш Тит
Приобрел “аппетит” —
Так он званием тем возгордился.
Чтобы всем об’являть
И его бы признать —
Приказал он на митинг явиться.
Повалил весь народ…
А Леженин уж ждет.
Речь с трибуны его раздается:
“Уже нету царя,
Для трудящих — заря
Повсеместно теперь засверкает!
Атаманов — долой,
Пережит этот строй, —
Так рабочий народ возвещает.
Казаков — тоже нет,
Есть у нас лишь совет,
Он вопросы теперь все решает”…
И такие слова,
Часа, верно, уж два
Наш Леженин косой продолжает.
Вдруг… мужик молодой,
Пробираясь толпой,
К казаку одному он подкрался
И с плечей казака,
За спиной чужака,
Он погоны сорвать собирался.
Но Васильев лихой,
Как махнул он рукой,
Так мужик на земле оказался.
Будто искра прошла…
Загудела толпа…
Комиссар же вдруг с места сорвался…
Белоус закричал:
“К чорту этот кагал,
Казаки! нам не быть мужиками.
Комиссаров долой!
Пусть уходят домой.
Вожака изберем между нами”.
Через час, иль другой,
Атаман уж иной
Распорядок давал по станице…
Что же вышло потом?
Атаман под ключем
Оказался на утро в “холодной”.
Казаки, то узнав,
И оружие взяв,
Пошли вновь на митинг народный…
Очень скоро потом,
Окруженный кольцом,
Атаман среди нас появился.
То свои казаки,
Посбивав все замки,
Из “холодной” его выручали.
И Леженин косой
Со своею гурьбой
Вдруг все мигом учли то, поняли:
И отряд босяков
На тот сбор казаков
Со всех мест на ту площадь пригнали…
Тут казак Чекельдин
Закричал: “Как один
Собирайтеся все за станицей
И покажем мы там
Нашим всем здесь врагам,
Казаки мы ведь все не плохие”.
Не прошло полчаса
Как собрались туда
Жены, малые все, и большие.
Завязался тут бой…
Сам Леженин косой
Подкрепленье сюда направляет.
Но, мы знали одно,
То ведется давно:
Наш без промаха каждый стреляет.
…Стал патрон иссякать,
Нечем было стрелять,
А мужичий отряд наседает…
……………………………….
Победил нас мужик.
Он повсюду проник,
Казаков стал сажать по подвалам
И оттуда гурьбой
За станичной межой,
Предавал на расстрел комиссарам.
Так под утро одно,
Через дверцы в окно
Белбородова Васю позвали.
А с ним восемь других,
Казаков всех лихих,
За станицу куда-то угнали…
Днем родные пришли
Им поесть принесли.
Часовой отговарьваться начал:
“Я лишь знаю одно:
Их угнали давно
И в “духонина” штаб направляют”.
Жутко стало за них,
Верно — нет уж в живых!
Этот “штаб” казаки уже знают…
Но нигде их там нет,
Словно сгинул их след:
Их никто за станицей не видел…
………………………………….
Днем пастух прибежал
И, что знал, рассказал,
Что он видел своими глазами:
Как той ранней зарей,
Под горою крутой
Мужики казаков попригнали
И, одежду сняв с них,
И оставив нагих,
Их живьем в тот колодец бросали…
………………………………..
Побежал я и сам
И не верил глазами:
Все слова пастуха подтвердились…
Старики и родня,
К месту казни спеша,
Всей станицей туда устремились.
И крючками с шестом
Все тела их потом
Из колодца того извлекали…
Рассказать все, что там
Натворил русский хам,
И весь ужас познать разве можно? —
Все то горе родных,
Да и всех там чужих,
И теперь описать невозможно…
А наутро потом
В нашем храме святом
Панихиду по них отправляли.
Ужас был так велик,
Что священник-старик
Вместе с дьяконом тоже рыдали…
………………………………….
К небу кровь вопиет
И отмщения ждет
За умученных всех и убитых…
…………………………………
Так скажите, друзья,
Разве может семья
Быть одна у нас вместе с Россией?
Казаки! время нам
Показать всем врагам,
Кто и что мы за люди такие.
Так пойдем же за них,
Наших ворогов злых,
И отправим их снова в Россию,
А чтоб вольными быть
И счастливо зажить —
Образуем свою Казакию!

Ф. Жуков (журнал “Вольное Казачество”, 1939 г., № 257)


“Здесь” и “Там”

Чужбина, тоска, неизвестность,
Сомненье в душу ползет,
Тяжелые годы, как вечность…
Неужто кошмар не пройдет?
Что день, все ужаснее вести
Из дома родного летят…
Угрозу кровавой мести
“Здесь” русские люди сулят…
“Там”, смотришь, — отобраны хаты,
Убиты отец, мать и брат,
Наполнены все казематы,
Согнули казачий булат…
Шутя над сестрой надругались,
Убили невинных детей,
Жестоко над всеми издевались,
Как стая из пекла чертей…
“Там” землю казачью забрали
В колхозы свои мужики,
Хозяев в Сибирь позагнали…
От голода мрут казаки.
Где земли богато родили,
В степи, где паслись табуны,
Голодные волки завыли,
Пасутся дички-кабаны.
В станицах, где песни звенели,
Дома одиноко стоят,
И пни, где сады зеленели,
О нашем несчастье твердят.
Не льется там вольная песня
Красавиц казачек-дивчат,
Под палкой московского спеся
И люди… и степи молчат.
Тоска разбирает сильнее,
Горячая льется слеза
И сердце щемит… и плотнее
Смыкаешь глаза…
“Здесь” видишь отрадного мало:
Остался казак сиротой.
Несчастье и “здесь” нас догнало,
Стучится в окно клюкой.
Эх, горе!... Но счастье казачье,
Что Дикое Поле влечет,
Родились мы, как-то, иначе
И кровь в нас казачья течет.
Что горе — не горе нам стало,
Что жить мы хотим на земле,
Что голову гнуть перестанем
В казачьей Свободной стране.
Расправив КАЗАКИИ знамя,
Уверенным шагом вперед,
Идем на борьбу с оккупантом
За Волю, Казачий народ!
За Волю, Казакии Волю,
За наш, за Свободный народ,
Отчизны за лучшую долю,
Казачество, смело вперед!

Яков Ковган, 1933 г. (журнал “Казакия”, 1934 г. № 2)


Дону.

До последней улыбки,
До последнего вздоха,
До последнего слова
Поминать о Тебе.
Не отречься от нашего
Права людского,
Не кориться дурацкой,
Преступной судьбе.
Помнить веру отцов
И казачьи преданья,
Славы дедов своих
Никогда не забыть.
Не склоняться пред здешней
Торгующей рванью
И степной нашей Правде
Бесстрашно служить.
До последней улыбки,
До последнего слова,
До последнего вздоха,
Молиться за тех,
Кто погиб от ударов
Холопов Молоха,
Кто, подстреленный, в Альпах
Свалился на снег.
До последнего вздоха,
До последнего слова,
До последней улыбки
О Воле тужить
И о них, о несчетных,
О Божьих ошибках,
Там, в заоблачном мире,
С Ним Самим говорить.

П. Поляков. (Родимый Край, 1967, № 73)





Завет

Сыновья, стали старше вы павших отцов,
Потому что на марше — любой из бойцов,
Потому что привалы годам не даны.
Вы о нас, сыновья, забывать не должны.

Не чернила, а кровь запеклась на земле,
Где писала любовь свою повесть в седле.
Этой повести строки поныне красны.
Вы о нас, сыновья, забывать не должны.

В вашем возрасте мы возглавляли полки,
Отсвет звездности падал на наши клинки.
Опустили нас в землю, как саблю в ножны.
Вы о нас, сыновья, забывать не должны.

Мы не знали испуга пред черной молвой
И своею за друга клялись головой.
И отцов не позорили мы седин.
Вы о нас, сыновья, забывать не должны.

Все, что мы защищали, и вам защищать,
Все, что мы завещали, и вам завещать,
Потому что свобода не знает цены.
Вы о нас, сыновья, забывать не должны.

Нужно вам, как нагорью далеко смотреть,
Волноваться, как морью, как звездам гореть.
Будьте долгу верны, добрым думам верны.
Вы о нас, сыновья, забывать не должны.

(журнал “Казак”, США, 1974 г., № 284)